drabkina: (Default)







Так сидишь, неподвижно уставясь в ночные зрачки,
в голове от тоски и трехдневной бессонницы режет.
Тонкий стан у моей темноты и запястья тонки,
но молчит, как тюремный надзор, и глядит по-мужски,
и как будто зубами скрипит – это времени скрежет.

Дар не помнить по-своему плох и по-своему свят.
Человека заметив, его превращая в другого,
с каждым днём зеркала всё безжалостней факты кривят.
Вот и я неизменно пишу, подменить норовя
всё, что было когда-то, на новое, лучшее слово.

А казалось, пройдет, отболит, под замок заключу;
мог ли кто-нибудь знать, что не выдержит хлипкая дверца…
Это просто усталость: я помнить тебя не хочу,
пусть излечат меня. Но какому подвластно врачу
удаление бесов моих с сохранением сердца?

Нет ни сна, ни спасенья во сне, лишь рассвет-фаталист
ежедневно с ладони надеждой, как сахаром, кормит,
и вливается в легкие воздух, прозрачен и чист.
Но нечаянно луч попадает на скомканный лист
со спряженьем глагола «забыть» в отрицательной форме.
drabkina: (Default)






Словно служба спасенья давно разделившихся душ,
меж которыми всё – одиночества темная зона,
новоявленный слабенький ветер солирует туш
на открытие первого дня призового сезона.

Это чуточку глупо – по осени думать любовь,
словно брать нереально высокий барьер без разбега,
это сани, которые, сколько угодно готовь,
все равно не поедут до первого сильного снега.

А пока можно лечь под деревья, сровнявшись с травой,
здесь, в подвале, у бога погоды своя мастерская,
и беззвучно смотреть, как медлительно воздух живой
через тонкие вены земли до ядра дотекает,

как по-старчески чувствуя осень, бубнит мошкара,
как смурнеют, спеша, облаков толстощекие лица,
как, не зная, что кем-то замечена будет, жара
по привычке, бесстрастно под новый октябрь ложится.
drabkina: (Default)






Мы сбежали в сентябрь, в расписание ночи без сна,
наши легкие души знобит, нам близка тишина,
что, взлетев от горячей земли, над водою повисла.
Ни намека на черные пятна в душе и в дали,
и такая судьба, что, на сколько ее ни дели,
все равно никогда не получатся целые числа.

Мы положим две жизни в общак и не будем делить,
между нами невидимым богом натянута нить.
«Ты моя, - говоришь, - навсегда и жена, и невеста»
И целуешь до боли, до странных бессмысленных слез,
до нехватки дыханья, до спутанных мокрых волос;
и на этой планете мы заняли лучшее место.

Мы лежим в темноте над рекой, нас не видно нигде,
наши звезды, упав, растекаются в сонной воде,
наше время забросило якорь в прибрежную тину,
и сочится тепло через карстовый тонкий разлом,
и сплетаются наши вселенные мертвым узлом,
и неоновый отблеск луны обрамляет картину.

Мы болтаем о том, что полгода всего до весны,
что отсюда начало возьмем, что преступно юны,
что у нас на сегодняшний день ни копейки, ни крова.
По воде на безвёсельной лодке надежда плывет...
«Через год, - говоришь, - ты мне сына родишь». Через год
мы погибнем в Освенциме. Осенью 42-го.
drabkina: (вокзал)





Полбеды это, полбеды...
Погляди на него однажды,
как подносят стакан воды подыхающему от жажды,
как вливают глоток тепла под мучительную беседу,
если смерть еще не пришла, но уже написала: «Еду».

Объясни ему как никто – будь внимателен, тих и краток,
не вытаскивай долото, пусть торчит его меж лопаток,
за подмогою не зови – это мелочно и негоже,
пусть покорчится от любви, повторяя «о Боже-Боже».

Будет плакаться – промолчи, так ему, дураку, и надо,
продублируй ему ключи, дай пароль от парадной ада.
Пусть ползет из последних жил, опершись на асфальт руками,
пусть закончится как решил – постепенно, в девятом грамме

не найдя для себя покой. Пусть, минуя седьмое небо,
позабудет, кто был такой, потому что никем и не был.
А потом – замети следы. Но киваешь, и долу очи,
и бормочешь под нос, бормочешь:
полбеды это, полбеды...
drabkina: (Default)






Словно в страхе бегущий судьбы неудавшийся вор,
не украв для себя ни любви, ни крупицы покоя,
умощусь потихоньку на траченый молью ковер
и на нем полечу – на бескрылье сойдет и такое -
по испуганным улицам, где, добела раскалив
бездыханные здания, скверы, аллеи, колонны,
бесноватое лето безжалостно жжет Тель-Авив;
над богатым кварталом, где сходят с ума утонченно;
где на полмудреца полрайона такой простоты,
что на раз растворенная мудрость почти что незрима;
где в одном из домов задремал мой нахмуренный ты,
в полусне бормоча о падении нового Рима;
пролечу над мостом, над сплетением сотни дорог,
где, как вирус, разносят сомнительной благости вести,
что за эту вот жизнь наш еврейский расчетливый бог
максимальную цену заломит - и торг неуместен,
потому что повсюду земля, все равно умирать,
и не суть на каком из ее континентов однажды,
приземлившись неловко, навеки закроешь тетрадь;
отвлекись же сейчас от усталости, жара и жажды,
на мгновение слейся со мной, посмотри мне в глаза,
через черный туннель почерпнув только черной печали,
чтоб остаться вдвоем, когда, с неба сорвавшись, гроза
грохнет ливневым словом, которое будет в начале.
drabkina: (Default)






Задремала, забыв распустить полотно,
поутру Пенелопа-ткачиха.
Бесконтрольное время сбежало в окно
и в резиночку прыгает лихо.
И поскольку не вертится шар голубой,
можно жизнь наблюдать как чужую.
Я тебя не боюсь – поиграем с тобой,
дай резинку тебе подержу я.
Чтоб не слышать, как буднично щелкнет затвор,
пошумим на дворовом безлюдье,
по слогам начирикивают приговор
меж ветвей воробьиные судьи.
Не гляди, не сбивайся, считая по три -
у тебя и лицо святотатца...
А повыше возьмешь - в середине замри,
не спеши, не спеши приземляться,
до тех пор, пока Кронос держать взаперти
не устал разъяренных циклопов,
дай мне чуточку времени здесь провести,
до тех пор, пока спит Пенелопа,
не гаси второпях за грудиной свечу,
не веди к убивающей тайне,
умоляю тебя, я тебе приплачу,
лишь на завтрашний день не гадай мне,
ничего не хочу – я устала хотеть,
но и смерти покуда не внемлю:
так душа, перед тем, чтобы в небо взлететь,
постепенно спускается в землю...
drabkina: (Default)






Если скажешь, останусь у ночи
охранять, как собака, порог,
разойдусь по земле, если хочешь,
серой грязью солдатских сапог,

если хочешь, больной и горбатой
буду жить по чужим городам,
назначай справедливую плату –
всё, что есть, не жалея отдам,

побреду по пустыне босая,
стану высохшим руслом реки,
пусть, достойных любя и спасая,
мне никто не протянет руки,

если хочешь, отсутствием чуда
накажи недоверчивый дух,
если надо – молчанием буду:
ни строфы, на бумаге и вслух,

хочешь, буду последним на свете
из рабов, не считая за труд,
только Ты поклянись мне, что дети,
наши дети до нас не умрут...
drabkina: (Default)






У соседей за дверью входною
каждый день колыбельный мотив -
здесь живут, высочайшей ценою
за семейный уют заплатив.
А вдали – видишь, небо лилово? -
там другие, мои берега,
для таких, продающих за слово
и нутро, и тепло очага.
Ведь судьбой, как лицом инородца,
невозможно совсем пренебречь:
видно, горечь без спроса дается,
как прямая судебная речь.
И меж тех берегов ни ответа,
ни совета, ни света, ни дна,
только, в белую пачку одета,
одинокая прима-луна,
вечный писарь небесной конторы,
опускает сочувственный взгляд,
словно старая мать, пред которой
неизбывной виной виноват.
Кто-то кистью невидимой чертит,
подгоняя тропинку к реке,
по дороге то боги, то черти
норовят погадать по руке.
Кривят рожи ночные усадьбы,
разъяренных собак отвязав.
Поскорей до реки добежать бы,
прикрывая от страха глаза,
и живою водою напиться.
Но, смеясь, отражает вода
страшноглазую, черную птицу -
у таких не бывает гнезда.
drabkina: (Default)







Потому не пишу о любви, что уходят под воду
расписные ее города, выстилаясь по дну,
что, заранее зная прогноз, в штормовую погоду
глубину океана замерив, тотчас утону.

Потому не пишу о душе, что ее постояльцы,
закипев от кесcонной болезни, лежат в забытьи,
только мелкий уродливый бес узловатые пальцы
запускает без устали в рыхлые раны мои.

Потому не пишу о болезни гнетущего слова,
доходящего с кашлем и кровью до горла к утру,
что из всех мировых словарей мне не надо другого,
а единственно верное, видимо, не подберу.

Было б явственно проще без этих троих и полезней -
только тихие версты на гладкой пологой судьбе...
А в тебе – ни любви, ни особой души, ни болезни,
почему, почему ж я все время пишу о тебе...
drabkina: (Default)






Коптит июнь. Расплавлен потолок.
Кипящий воздух разум истолок.
Всё умерло – воскреснет после лета.
По Аленби фланируют киты.
«Куда? Откуда?» - спрашиваешь ты.
Но те, смеясь, уходят от ответа.
Невидимые маги всех мастей
на сотни лет грядущих новостей
в большой блокнот записывают сводки.
К полудню солнце входит в полный раж,
лучами плотно штопая пейзаж,
как штопают последние колготки.
Поребрики дымятся и горят,
горят дома, поставленные в ряд.
Уткнувшись носом в грязную подушку,
бродяга то ли умер, то ли спит,
а рядом , напевая, царь Давид
вывешивает небо на просушку.
Такие, брат, нестройные дела.
Из Яффо голосят колокола,
напрасно призывая ветродуя.
Душа полдня играет болеро
в шкатулке микрогорода Зеро,
где у прибрежной линии иду я,
не чуя ног, по кромке голубой,
впустую рассыпая за собой
густые кириллические знаки...
Так серенькой пичужке не дано,
усевшись на раскрытое окно,
выстукивать трактат о Пастернаке.
drabkina: (Default)






Крупицу кислорода зачерпнуть
в закат из ниоткуда тихо выйдешь.
Земля, приём, ответьте кто-нибудь,
на хинди, эсперанто или идиш.
Молчат. Остаток солнечной зимы
с шипеньем умирает в Иордане.
Смотри туда, однажды так и мы,
но не сейчас,
когда-нибудь,
когда-ни...

Когда скривит земное время рот,
по-блядски напомаженный и яркий,
нас будут ждать у адовых ворот
(«Жидам собраться в 9 возле арки»).
Угрюмый город - сер, осиротел -
задержит вдох, приспустятся знамёна,
и все придут, и мы с тобой в хвосте,
и нас по списку сверят поименно.
И бог, отставив в сторону стакан,
наполненный бессилием до края,
как есть - сентиментальный старикан,
всплакнет, по-детски сопли вытирая.

Прислушайся, как бьется о карниз
мелодия скрипично-дождевая:
то капли божьих слёз спадают вниз.
Лишь на такую скрипку уповая,
старательно учу ее азы,
и ей не в такт, затягивая действо,
всё льется, льется русский мой язык
сквозь призрачное сито иудейства.
drabkina: (Default)
 
                           И через десять минут пароходик снова зашумел водой
                           и снова побежал к Сорренто, к Кастелламаре, 
                           навсегда увозя от Капри семью из Сан-Франциско... 
                           И на острове снова водворились мир и покой.
                             И.Бунин

***
Поменять обстановку, погоду, судьбу и прописку
и, возможно,  прожить веселее последнюю треть - 
так не знал господин, уезжающий из Сан-Франциско,
что ему по сюжету в пути предстоит умереть,
что, покуда он медленно жил, изменилась эпоха,
выпуская запретное прежде из древних тенёт,
что минувшее – всё, от короткого первого вздоха
до последнего долгого выдоха – вмиг  промелькнет,
на сетчатке  рисуя картину: знакомая книжка,
старомодный портфель в коридоре небрежно лежит,
а хозяин сего, лоботряс, угловатый мальчишка,
не устанет никак нарезать по двору виражи,
позабыв о возможном отцовском потом нагоняе;
дверью хлопая, дьявол подъезда считает до ста; 
как в замедленной съемке, каштан неохотно роняет
паутинный, прозрачный на солнце,  скелетик листа;
над деревней зависла, парит журавлиная стая,
означая собой неизменный порядок вещей,
только кроны деревьев шуршат, горизонт подметая;
только  цепь мелочей,  не имеющих смысла вообще...
Или важного нет ничего, кроме них, в человеке?
Через мутную толщу бесчисленных вёсен и лет,
сквозь подкравшийся холод, сквозь полуприкрытые веки
он как будто бы видит внезапный живительный свет:
то сосуд с неразбавленным небом качается низко,
через край выливается наземь его бирюза.
Господин, умирать отправлявшийся из Сан-Франциско,
оживая всему вопреки, открывает глаза.
drabkina: (Default)






Проснешься через тридцать-сорок лет,
внезапно растерявшись - где ты, кто ты?
Знакомая дорога в туалет,
под раковиной в кухне нечистоты;
крадешься, скрипом старых половиц
наигрывая что-то под Шопена;
сосед, красноречиво краснолиц,
дрянное пойло сёрбает степенно
под домом, в провонявшем зипуне,
с густой стеклянной тяжестью во взгляде;
пометом голубиным на окне
прогноз как приговор написан на день.
Схватив портфель, слетаешь вниз на раз,
забросив мамин ключ в почтовый ящик;
старушки, несмотря на ранний час,
на лавочку присев, глаза таращат...

И далее, и все в таком ключе
банальном – вот, мол, счастье априори,
и никакого опыта вообще,
и ни одной из каверзных теорий...

Как правильно - не знать, что все пройдет,
во времени, в пространстве, в человеке,
что много-много лет тому вперед,
в другой стране, в другом окне и веке
ты будешь удивленно наблюдать,
осознавая данную как милость
подсвеченную солнцем благодать,
что ничего такого не случилось,
что дышишь и покуда не убит,
а просто опален житейской домной;
и родина спросонья заболит
нещадной болью, режущей, фантомной...
drabkina: (вокзал)





На пустой остановке, одной из своих переправ,
позабыла Пандора потрепанный старенький ящик.
Аккуратно останки надежды оттуда забрав,
я уйду незаметно.

Я сяду в трамвай дребезжащий
и поеду назад.

Загудят, затрещат провода
на наречии детства. Окажется, сколько ни странствуй,
все дороги уводят в безумие (это туда,
где разлажены связи и время в раздоре с пространством).
По пути промелькнут: на веревках гирлянды белья,
в синих лавочках двор, где стоит аромат самогонки,
где, уже не чужая, судьба, но еще не моя,
у подъезда в кустах залегла, потирая ручонки,
где из окон знакомых на улице Кирова свет,
и не веришь глазам - это божья внезапная милость:
видишь - машет своим молоточком в сапожницкой дед,
видишь - бабушка грустно над швейной машинкой склонилась.
Невозможно понять, что за век, что за месяц и год.
Впрочем, что мне? Имеет значение только минута...
Одинокий трамвай по знакомому кругу идет,
не найдя среди прочих возможных вернее маршрута.
И в попытке умерить озноб обмотавшись плащом,
прижимаюсь к стеклу, на рассудок едва уповая.
И горит светофор на развилке времен, и еще
далеко до безумия - десять минут на трамвае...
drabkina: (Default)
На этот концерт я попала совершенно случайно. Много ли вы знаете людей, которые бы приглашали других людей попеть или почитать стихи на своем вечере? Я нет. А вот Юрий Лорес – такой. И бард чудесный, и человек исключительно обаятельный. Бывает, оказывается, и так. Это, наверное, первый раз за много лет, когда я услышала человека и мне захотелось выучить и петь его песни.



Read more... )
drabkina: (вокзал)






В странном шлеме простого картона, с котомкой пустой,
неуклюже надеты доспехи, рысца дилетанта -
погоди, дон кехада, останься на краткий постой
и коня до утра распряги, пожалей росинанта.

Мой безродный идальго, осталась последняя треть,
две другие прошли, не коснувшись ни ада ни рая.
Где, в каких заведениях учат красиво стареть,
невзирая на грусть и печаль, в зеркала не взирая?

Дворник-время идет, заметая за всеми следы,
здесь любой из путей ненадежен, обманчив и зыбок.
Институт ощущения общей и частной беды,
факультет непрощенья себе судьбоносных ошибок...

Ни маршрута, ни карты, ни факела, только луна
освещает то рыцаря лик, то гримасу уродца,
и, достаточной силы и права сбежать лишена,
обреченно, но весело дерзкая кляча плетется.

А вокруг – тишина и пустая поверхность земли,
только ветер порой теребит длиннокосые ивы,
только изредка всхлипнет сова, только где-то вдали
еле слышная птичка протяжно поет «чьи вы? чьи вы?»...
drabkina: (Default)






Вот – рукою подать – благоденствие:
ухватись и впадешь в забытье.
Вот висит уже сотое действие,
ни в кого не стреляя, ружье.
Вот подсчеты: потеряно, пропито,
разбазарено столько-то дней,
конвертация личного опыта
происходит с годами больней.
А, плевать! Лучше выйду на улицу,
все плохое закрою на ключ.

Город. Пасмурный вечер сутулится
от синеющей тяжести туч.
Бог Потопа на небе куражится,
под ногами – река широка.
Я промокла. И счастлива, кажется:
и родители живы пока,
и мелькает гроза фотовспышкою,
и глаза все еще горячи,
и ребенок прижался под мышкою -
а других и не надо причин...
Горизонт золотистою граппою
заливает закат-винодел,
дождь оконные стекла царапает,
доводя до двухсот децибел
силу звука в природе. Но где его
перекрыть тишиной островной...
Лужа корчит лицо лицедеево,
поднимаясь от ветра волной.

До чего же твое праотечество
суетливо, отец Авраам:
чуть зима - и бежит человечество
врассыпную, скорей по домам,
то молитвы, то детские жалобы
вперемешку бубня на бегу.
Да и я о своем рассказала бы,
только вслух не могу, не могу,
безвозвратно теряю звучание,
стоя в центре людской толчеи.
И бессрочная эра молчания
наступает на пятки мои...
drabkina: (Default)






Время сходит с ума, выключая привычный отсчёт,
был когда-то живительным воздух, теперь – гипоксия;
и не знает никто, то ли он не родился ещё,
то ли просто застрял в кабаке по дороге Мессия.
А пока – никакого контроля на этой земле,
мир свисает на нитке пакетиком спитого чая
над бермудским пространством. И люди идут по золе
кто куда, между делом орала в мечи превращая,
пополняя собой хладнокровную дикую рать.
И пока на земле не появятся добрые вести,
хорошо бы терпенья набраться и скорость набрать,
да быстрее бежать, только чтоб не остаться на месте...

Не сердись, я пойду не туда, где богаче улов,
не туда, где комфортней реальность и мельче овраги,
а туда, где не будет вот этих мучительных слов,
по ночам заполняющих жадное чрево бумаги.
Не гадай, я пойду не туда, где утоптанней путь
и Господь на малейший запрос отзывается чутко,
а туда, где возможно хоть изредка просто вдохнуть
и немного пожить, сохраняя остатки рассудка.
Ну, а ежели сбудется новый рождественский год
и внезапно сойдутся слова в победительном гимне...
В общем, если не будет меня, а Мессия придет,
сделай доброе дело, вот мой телефон – позвони мне.
drabkina: (Default)






А пятничный полдень привычно берет рубежи,
сгребая по ходу спешащих в большие ладони,
и кажется, будто телегу с названием жизнь
везут, закусив удила, мохноногие пони;

торчит из воды Посейдон, на крючок наживив
кофейню у моря, приезжий паркуется робкий,
и кажется, хмурит задумчивый лоб Тель-Авив,
порывистым ветром сдувая дорожные пробки;

зима, притворясь ноябрём, заунывно-строга,
дождем и грозой заряжает свои многостволки,
и кажется, будто у моря сошлись берега
и падает – вдребезги – небо, сверкают осколки.

А мне хорошо: потерявшись в потоке большом,
ступаю по стеклам и так ощущаю – живая,
и каждый нечаянный встречный идет нагишом,
прозрачным листком болевые места прикрывая...
Page generated Aug. 23rd, 2017 09:24 pm
Powered by Dreamwidth Studios